1. Фандом – Sopor Aeternus 2. Пэйринг – Анна Варни и… 3. Рейтинг – NC - 17 4. Жанр - ангст, AU 5. Комментарий - данный сюжет можно рассматривать, как AU, тем более что здесь даже нет указания на место, где все происходит. 6. Предупреждение – насилие, кровища, а также много вкусного. 7. Дисклеймер – все персонажи принадлежат сами себе, выгоду не извлекаю, описываемые события являются плодом больной фантазии автора.
- Ах, дорогуша, какая же ты красивая… - слова соскользнули с губ вместе с хищной змеей-улыбкой. Но в уголках глаз, обожженных этой красотой, выступили слезы. Мужчина, склонился над той, кого называл Богиней и, словно в трансе, следил за собственной рукой, гладившей ее волосы. - Такая красивая…- Он припал сухими губами к ее телу, и каждой клеточкой своей иссушенной ветром и солнцем кожи почувствовал исходящий от его Богини холод. Начал гладить, словно любимое дитя, умершее и так и не изведавшее родительской ласки, тщетно ожидая ответа. Ему отчетливо представилось, что прекрасное существо, чересчур крепко сжимаемое в руках,– его ребенок, нежно любимый, невинный, чистый. Его сердце словно сжали раскаленные докрасна тиски - настолько сильно он любил свою мертвую дочь. Намного сильнее, чем способна любить женщина.
Он восхищался телом, которое обнимал, желая сделать эту прекрасную, словно пришедшею из другого мира фигуру своей частью. И одновременно больше всего на свете он ненавидел именно Ее, своего ребенка – доказательство его мужской природы, росток, проросший из семени в земле, казавшейся мертвой. Его черные одежды почти скрывали уродливое, предназначенное не для жизни, но для существования тело. Он ненавидел и себя, а за что и сам сказать не мог.
Не любил себя столь же сильно, сколь любил Ее. Недостижимую, сильную, свежую, танцующую в одиночестве. Ему с болезненной резкостью представился ее танец - взмахи руки, сплетающие тени в изящный узор, легонько прикасавшиеся к бархатной темноте. Он пытался повторить ее движения, но выходило лишь не умелое подражание, трепыхание птицы на слишком сильном ветру. Оставалось лишь смеяться над собой – гусеница, пытающаяся повторить движения бабочки, уродлива и отвратительна сама по себе.
Как же он любил Богиню, она стала для него даже не иконой, на которой мог быть запечатлен ее лик, а идеалом, к которому ему не дано было придвинуться и на шаг. Она была младше его на четырнадцать лет, и в отличие от него в ней кипела жизнь, деятельная, созидательная. Раньше, но не теперь.Она шутила, обволакивая собой, словно ароматом дорогих духов. Она спорила о предметах искусства также легко, как и кокетничала. Она не звала никого с собой, но многие шли за ней. А он плелся отдельно, волоча свои одежды, готовый защищать свою любовь. Он готов был вонзить свои по-птичьему длинные когти в горло того, кто назвал бы Ее уродливой. Прекрасная, как первые лучи восходящего солнца или последние отблески догорающего заката.
Но разве не интереснее ли петь об уродстве, чем восхвалять красоту? Бывало, что он любовался собой, с удовольствием повторяя, какой же он некрасивый. Снова и снова убеждался в этом, глядя в мутную гладь старого зеркала. Иногда ему всерьез казалось, что он не увидит там своего отражения.
О, он хорошо понимал, насколько эгоистичен – он был хранителем, Цербером своей любви, и потому лишь он один мог погубить ее. Паук защищал бабочку от всех для себя и только ради себя. И, казалось, что из круга Дочь-Возлюбленная-Часть себя не вырваться. Он хотел обладать, уложил Ее на гладкий пол, не давая своей Королеве открывать глаз. Она могла бы проснуться в нем, но ее Цербер слишком хорошо вжился в роль мужчины. И хотел, что его ребенок лежал под ним, крепко сжатый паучьими лапами своего отца.
Она была обнажена, потому что он был уверен, что столь совершенное тело не должно скрывать ничто. Одежда скрывает грех, а разве может быть греховным ребенок? Он стал целовать спутанные пряди ее волос, мягкие, источающие цветочный аромат. А его волосы? Это аромат смерти…
Ее губы, скулы, лоб, белоснежные фарфоровые, шея, грудь с маленькими сосками – его язык жадно, требовательно ласкал покорное безропотное тело. Ему нравилось, что такая красавица принадлежала ему. Еще не много и это стало бы поводом для гордости.
Он скинул с себя лохмотья, похожие на рубище священника и остался обнаженным в пугающем несоответствии с Ею.
Зачем хотел он хотел осквернить собственную дочь?
Он просто хотел доказать всем и самому себе, что идеалов не существует.
Он вовсе не был бесполым, как многие думали. Смеясь над людской наивностью, прятал ненавистное мужское естество под своим рубищем.
Его мужская природа живо откликалась на красоту, лежавшей перед ним фигуры. Она не живая, нет. Из фарфора ли, изо льда ли…А внутри Она также холодна, как и снаружи. Непонятная, заставляющая задыхаться резким высокогорным воздухом, пропитанным снегом и инеем. И прямо в этом воздухе распускались цветы.
Цветы зла? Он двигался, закрыв глаза, потому что не мог наблюдать со стороны. Лучше вообще не видеть – он же так хотел Ее. Ее для себя. Себя в Ней.
Снежинки – она царапают палитрой цветов, от розового до фиолетового, яркими лучиками-лезвиями, а потом их становится так много, что хочется закричать. Слишком много. Пространство сжимается под таким напором, они кружатся все быстрее и быстрее, просачиваются холодными змейками под кожу, слепят глаза, забираются в нос, сковывая дыхательные пути.
Они, словно черви, пожирающие изнутри. Это совсем не то, что заниматься любовью с живым. Он – черви. Она – снежинки. Но мертвы они оба.
Он понимает это в тот самый момент, когда лишается способности видеть из-за кружащейся в снежном вальсе смерти. Он выкрикивает свое имя.
Потому что священен тот, кто породил на свет прекрасное создание, лежащее под ним. Боги любят, когда им поклоняются.
Ему вспоминаются снежинки. Внезапно он понимает, что и у нарциссов белые лепестки. А. Могут. Ли. Они. Резать. Усмехается. Не пори чушь. Всего лишь цветы.
Осталась еще одно дело. Остался последний способ соединиться с Ней. Он никогда не задумывался о таком раньше…
Он так хотел быть ею…Он так искаженно любил Ее и так самозабвенно ненавидел себя – стоит лишь изменить полярность этой любви-нелюбви и появится Она. Словно в насмешку над, тем, кто всегда будет в Ее тени.
Его ногти без труда вошли в Ее горло. Хлынул фонтан алой горячей крови, попавшей ему на лицо, и полностью окрасившей его руки. Кисти теперь казались одетыми в красные перчатки, похожи на перчатки средневековых палачей, кровь продолжала струится и Он мог бы поклясться, что та переливается, поигрывая радужными всполохами. Она была горячей как само солнце, хоть и текла внутри мертвеца.
Он разодрал ее горло – раздвинул жутковатое зияющее отверстие, затем с усилием оторвал ее плоть самого края, несмело поднес ко рту. Удивление еще не покинуло палитру его эмоций – и он поражен был тем, что умеет еще чего-то бояться.
Он почувствовал едва-едва слышимый аромат, который никак не смог квалифицировать. Так пахла убитая богиня, плоть которой он отправил в рот. Затем, раздирая горло, с жадностью голодающего и благоговением праведника, он начал проглатывать куски больше и больше. Он стал нечеловечески силен, настолько, что запросто отрывал куски восхитительной белой плоти, заталкивая их в рот и тут пожирая. С каждым куском он становился все сильнее, одурманенный надеждой соединиться с Ней. Ошметки кожи окружали его трапезный стол и, сидя в луже крови, он сдирал ее с новой порции мяса. Все его тело было вымазано в крови – а он наслаждался, вынимая из разорванного живота кишки своего ребенка. Точно средневековая графиня, купавшаяся в крови девственниц для сохранения молодости и своей цветущей, подобно вишневым деревьям, красоты. Его покинули все чувства кроме запредельного желания обладать.
Он сумел почти невозможное - от хрупкого тела Богини не осталось почти ничего. Ошметки кожи, вырванные из Ее лона внутренности и кости, кое-где переломленные пополам. И если бы было можно, он пожрал бы и их, чтобы ничего не осталось от Любимой, чтобы никто больше не увидел свет, исходящий от Нее.
Ему показалось этого мало – он принялся подбирать клочки ее разорванной им же кожи, запихивать их в рот, глотать, не жуя. Слизывать ее кровь с кафельных плит пола … И когда безумие достигло предела, а от Нее не осталось и следа, он вдруг понял, что остался один. Облизывая соленые, вымазанные кровью губы, он отчетливо представил себе, что будет делать один, одержимый Ею. А значит самим собой, ведь теперь она стала его частью.
Свершился некий Страшный Суд в отдельной взятой вселенной. И новое божество было спокойно.
Он пожрал себя, ведь она – была Его частью еще раньше. Сказать точнее – она была им. Это был некий апогей одновременной любви и ненависти к себе, настолько сильной, что уничтожили прежний мир, воссоздав новый из крови и спермы Его.
Он не смог примириться с самим собой, существующим в вакууме, куда редко-редко попадают солнечные лучи. Но теперь, вглядываясь в зыбкую гладь зеркала – он видел отголоски ее черт, редкие мазки красной акварели, на черной до боли знакомой картине. Она неизменно улыбалась – живая, артистичная, непорочная. Такая, какой он любил Ее. Сама мысль о том, что такое чудо поселилось в нем, приводила его в восторг, и он ронял слезы. Потому, что она так и не успела научить его радоваться…
И каждый раз, встречая ее По Ту Сторону, там откуда лилась музыка его песен, он обещал подарить Ей нарцисс.
С белыми лепестками. Лепестками-снежинками. Непорочными, как сама смерть.
Волосами ее были смоляные, упругие волны. Если запустить в них пальцы, они окутают тебя, подобно меду, и так же вязко потянутся вслед, когда ты захочешь освободиться. Может быть, таким впечатлением я должен остаться обязанным возводимым в эталоны худосочным девицам с мутными мелкими озерами вместо глаз и тонкими, послушными прядками без цвета и формы. Таких избирали на роли Магдалин и Саломей, Венер, Клеопатр и Елен - и выходили из-под кистей, резцов и струн унылые, мертвее полупрозрачных русалок, декоративные лица-образы для украшения стен, потолков, зал и коридоров. Она не просила милостыню, не гадала по ладони и не зазывала вульгарным, посаженным шальными песнями голосом. Я никогда и не слышал ее голоса, но воображал его глубоким, томным... тихим. Не просила, не гадала, но танцевала - маленькая, гибкая, будто ласка, юркая. Иногда, стоило ей увлечься кружением, за многочисленными юбками мелькала тонкая лодыжка... хотя сама она не была тонкой. Тонкими были лишь запястья, шея и лодыжки, а в остальном угадывась плавность сильных мышц, экзотическая, столь непривычная, женственная округлость форм... Это шло в прямое противоречие с идеалами искусства, с хранимыми в сердцах нежных юношей ликами милых полумертвых эталонов дамской красоты высшего света; но будило внутри неосознанный, потаенный огонь, с каждым резким взмахом смуглых рук, увешанных пестрыми кольцами, тяжелых юбок, черного меда волос - разгоравшийся все сильнее. А в ее глаза смотреть было нельзя ни в коем случае, но я - лишь раз - заглянул, и с тех пор сны, в которых она с пугающей частотой являлась в своем пламенном танце, стали мучительными и подобными медленной, умелой пытке. Глаза были почти черными, как зеркала, отражающие любой отблеск света; но вместе с тем глубокие и страшные, будто дыра в сердце мира, в которую, ведомый тенью поэта-предшественника, опускался Данте. И в то же время, она не была темным существом, подвластным чему-то злому-дьявольскому, но была земной - полностью: итальянским морем, турецким табаком, иранской басмой, индийской пряностью и цыганским костром. Понятия не имею, откуда в сознании моем возник этот пугающе-чарующий образ, но с каждым разом ее лицо становилось все отчетливее и все более знакомым, она безмолвно, едва заметной улыбкой шептала - я рядом, оглянись, я держу тебя за запястье, мой голос и дыхание в твоем сердце, разуме и душе. Я поднимался среди ночи с тяжело бьющимся сердцем, одевался и уходил в залу. Перебирал в задумчивой отрешенности клавиши, что-то записывал, почти засыпал и снова шел в постель. Утром из записей было сложно выудить хоть что-то толковое, мне они казались сущей небылицей, лишенными порядка и гармонии обрывками... Но выкинуть их вон почему-то не поднималась рука. Один раз я решил для себя покончить с этим делом, собрал нотные листки в коробку из-под обуви и только ступил на порог, вознамерившись вынести все это в уличную урну, дабы не было соблазна, как, открыв входную дверь, увидал тебя, замершего с рукой у звонка и забавно удивленного. Не говоря ни слова и лишь несколько нервно хмыкнув, ты уставился на содержимое коробки и тут же безаппелляционно залез в нее рукой, выуживая бумагу и заинтересованно разглядывая. Я также бессловно стоял и наблюдал, как менялось выражение на твоем лице с насмешливого на сосредоточенное, далее - удивленное, непонимающее и, наконец, необычайно одухотворенное. - Да ты же просто!.. - ты запнулся, не в состоянии подобрать подходящее слово, замахал руками, охнул, вырвал у меня из рук коробку и, непреклонно меня отодвинув, протиснулся в дом, где тут же, не сняв даже обуви, уселся за инструмент. - Да ты же вандал! Я закрыл дверь и, неспешно подойдя и оперевшись на спинку кресла, любопытно воззрился на твои потуги что-то наиграть на фортепиано. - Почему ван... - запоздало попытался выяснить я, но был остановлен многозначительно вскинутым вверх пальцем. Оторвавшись на секунду от моих каракуль, ты поднял голову и сердито нахмурился: - Потому что вандалы уничтожали достижения культуры. - Тоже мне, достижения, - усмехнулся я, но ты уже снова был сосредоточен, и я отправился на кухню ставить чайник и попытаться найти хоть какое-то печенье в качестве аванса твоему хорошему настроению. Бессознательно вернувшись в думах к своей ночной мучительнице, я неожиданно отметил, что в видениях сиих пребываю обычно совсем не в своем времени. Еще не Ренессанс, нет - век, вероятно, двенадцатый. И самым удивительным было также то, что и мыслил я подобно человеку той эпохи, давними ценностями и давними приоритетами. Из мира тревожных предположений меня вырвал твой голос, разливающийся по комнатам какой-то странной, будто осязаемой мелодией. Ты медленно вплыл на кухню, уткнувшись носом в листок - пара других, скрученных в трубочку, покоились у тебя в руке, - и расслабленно напаевая. - Ты! - тонкий палец обвинительно ткнулся мне в грудь, что выглядело почти комично, - пытался уничтожить искусство, мой друг! - Да это же просто... наброски, к которым я вряд ли когда-нибудь вернусь, - попробовал оправдаться я, невольно улыбаясь твоему насупленному виду. - А вот и вернешься, ибо я, великий и ужасный, заценил, так сказать, - доверительно наклонился ты ко мне, после чего неожиданно сделался серьезным. - На самом деле ты, как всегда, себя недооцениваешь. В этом и вправду что-то есть. Пойдем, покажу, - ты взял меня под локоть и, словно упирающуюся лошадь, потащил обратно в залу. - Садись. Давай договоримся так: все свои черновики, которые ты считаешь непригодными совершенно, будешь складывать в эту коробку и торжественно мне вручать. А я уж гляну, выйдет из этого что-либо, или нет. - Да ради бога, мне они не особенно... - Прошу! - ты положил передо мной один из образцов того, как не следует каллиграфически извращаться горе-композитору, и потребовал наиграть, попутно приговаривая, что, кажется, прочитал все правильно. Потом, попросив повторить, осторожно стал добавлять вторую мелодию... внезапно придавая, виделось бы, никчемным линейкам - законченность и гармоничную полноту. Я замер и удивленно уставился на твое невозмутимое лицо. - Что? - удивленно вскинул ты брови, а я настороженно замер, немного испуганный странно знакомым, словно не-твоим выражением. Списав тревогу на усталость (я наверняка, как обычно, что-нибудь да забыл сделать - позвонить, посмотреть, записать...), я приказал: - Повтори. Мы повторили. Еще раз. И еще. Повторяли весь вечер, затем следующий, затем еще изрядное количество вечеров, накапливая тонну материала, уже могущего составить, возможно, полноценный альбом. Погруженный в работу и творчество, я даже не приметил, что цыганка мои сны оставила. Все вернулось на круги своя - работа-работа-работа, немного отдыха, работа... работа.
Часть 2
- Обрати внимание, что здесь моей заслуги столько же, сколько и твоей, - ты скучающе распутывал клок волос, явно наслаждаясь положением собаки на сене. Я уже давно мог бы сходить в душ, и страстно желал это сделать, но грозное "я первый!" еще в машине на пути к гостинице ставило передо мной задачу в очередной раз набраться терпения: уступить импульсивному южанину - значит отделаться меньшей кровью, чем вступать с ним же в полемику. Однако предаться водным процедурам, не расчесав волосы, ты наотрез отказался, мотивируя нежеланием с утра проснуться с дредами. А что, пошутил я, это бы добавило изюминки в твой сценический вид, и вконец развеселенный убийственным взглядом, поднялся с целью хоть как-то освежиться в жаркий день (вернее, уже ночь), а именно - пройтись по близлежащим улицам и немного насладиться ночной тишиной. - Стоять, я не договорил! Я с усталой улыбкой обернулся, уже держась за дверную ручку. - А, впрочем, ладно, иди. Только ключ возьми, я спать скоро. Признаться, живые выступления - штука утомительная и полная волнения. Если выбирать между техникой и акустикой - я даже не смогу сказать, что легче. С одной стороны, окруженный электронным оборудованием, ты сосредоточен умственно и можешь расслабиться физически. Поначалу был страх что-то пропустить, что-то не то нажать, где-то перепутать разъем или не обратить внимание на отсоединившийся проводок... технические неисправности, короче говоря. Если я скажу, что этот страх прошел - бессовестно совру, но очевидно то, что его стало меньше. Привычка. Когда я с роялем и Александром... мы настолько срослись музыкально в единое целое, что практически не даем сбоев. У него почти абсолютный слух, а у меня почти идеально настроенный инструмент. Он, Алекс, позволяет импровизировать, он импровизирует сам, он знает, где можно посамовольничать, а где - поймать тон и слиться с ним воедино. Акустика - это воля, свобода и простор, пьянящее ощущение контроля над каждым звуком... иногда мне кажется, что я играю на его голосе, а голос отзывается на едва ощутимое касание клавиш пальцами. Такие вечера - потрясающий выброс адреналина в кровь, сравнимый... может быть, с прыжком с парашютом? Нет, неверно. В прыжке ты контролируешь либо первые несколько секунд процесса, либо имеешь относительно небольшое пространство для маневра. А схожее... наверно, полет. Возможно, меня бы понял летчик, до последнего винтика знающий свою машину и по звуку определяющий любые ее неполадки. Но к чему все эти слова? Ах да, к тому, что акустика - это еще и большая физическая нагрузка для человека, подобно мне ведущего относительно сидячий образ жизни. И, естественно, после хочется в душ. Алекс порой кажется мне капризной барышней. Я хмыкнул, представив тебя в украшеном бусинами и кружевами костюме придворной дамы, рассмеялся, но поймал себя на неожиданной мысли, что тебе бы больше шли не пастельные тона, но густо-красный, алый и бордо... и застыл прямо посреди не слишком оживленной ночной улицы, однако вызвав недовольство едва не врезавшегося в меня не слишком культурного вида господина. Рассеянно извинившись, я отошел в сторону и бездумно уставился на проезжающие мимо автомобили. Красный, черный, алый, бордо... Громко рассмеялся собственным абсурдным идеям и поспешил обратно в гостиницу. Ты действительно уже спал, раскинувшись на постели неким подобием морской звезды, что заставило меня облегченно вздохнуть, что на сей раз кровати все-таки две. Не хотелось бы среди ночи получить в нос локтем запутавшегося в простынях коллеги. Стараясь не шуметь, я аккуратно разделся и, сполна отомстив за недоступность воды получасовым философствованием под прохладными струями (в то же время разбудить тебя я не сильно опасался, так как в твоем сне примерно через час после его начала наступал роковой момент, когда разбудить представлялось возможным лишь в том случае, если ты, как минимум, выспался), позволил себе расслабиться на пахнущем стиральным порошком белье. Повернув голову, я какое-то время разглядывал твое умиротворенное лицо, еще раз беззвучно посмеялся над собой и, отвернувшись к стене, постепенно уснул. Мне показалось, что прошло лишь мгновение, а на уже различаемом в предутренних сумерках циферблате значилось пол четвертого. Нет, я не обнаружил себя в холодном поту, стоящим посреди комнаты или тяжело дышащим... со мной такого не бывает, к счастью. Но такая знакомая тяжесть на сердце... чувство вины? Или просто что-то похожее. Я не хотел смотреть на тебя, но взгляд упрямо цеплялся за крупные черные кольца еще недавно мокрых волос, за небольшую кисть, как-то изящно свисающую с края кровати, за приоткрытые губы, на которые неожиданно - словно символично - упал тусклый свет фар проезжающей машины. Я сжал виски и зажмурился, пытаясь изгнать из памяти загадочно улыбающиеся, пугающе знакомые губы моей внезапной в этой ночи, старой знакомой. Уже больше года прошло с нашей последней встречи. То есть теперь уже предпоследней. Да, это было именно чувство вины, потому что я внезапно сообразил, что та дикая мысль на прогулке имеет под собой подобное айсбергу, мягко говоря, значительное основание. Не желая более пускать раздумья в этом направлении, я вышел на балкон и, положив руки на перила, стал вглядываться в ночь. Почему-то пугало осознание, что минуту назад я снова видел ее. Снова слишком реальную и снова - чего-то ждущую. И такую знакомую. Я заставил себя пару раз глубоко вздохнуть. Под руками нет даже маленького синтезатора, так что отделаться легко от назойливых, словно мошки, мыслей сегодня не получится. Сказать себе даже в мыслях, почему она показалось мне знакомой, я боялся и не мог. - Ну? От неожиданности я едва не подскочил, но не обернулся. - Алекс? - Нет, твоя совесть, - ты выждал паузу. Я не решался взглянуть на тебя. - Ну я, естественно, а кто тут еще может ошиваться в ночи? Знаешь, ночью как будто бы спать полагается, а я за тобой ранее ночных бдений не замечал. - Так ты спишь, как убитый... - я попытался улыбнуться. Ты молча приблизился ко мне, опираясь на ограждение слева и заинтересованно заглядывая в лицо, и издал хитрый смешок. - А вот тут ты ошибаешься. Твоя веселость приободрила, заставив почувствовать странное облегчение. Вот он, мой давний друг Алекс, с ним столько пройдено, он, наверно, знает меня лучше, чем я сам. - Хочешь сказать, ты у нас такой шпионски-наблюдательный? - в ответ лишь заговорческая улыбка. - Я тебя разбудил, что ли? Прости... - Да ничего, все бывает. Но я действительно не припомню, чтобы ты по ночам думу думал. Наоборот, меня поначалу гнал в кровать, как дитя... - Ха, помню наши баталии, - я засмеялся теплому обрывку прошлого. Сколько лет назад?.. Десять? Двенадцать? - Так что случилось? - ты опять неожиданно серьезен. Я даже как-то растерялся и неопределенно пожал плечами. - Сон... - Плохой? - Да не то что бы... просто странный. - Ты какой-то странный, Эрн... - ты отошел и опустился в плетеное кресло, глядя на меня и вопросительно разведя ладони. - Слушай, а у тебя в роду цыган каких-нибудь не было? - это вырвалось прежде, чем я смог сдержать свой вражеский язык. Оставалось только сделать невинное лицо и... да какая разница, впрочем? Вопрос как вопрос. Ты странно прищурился. - Кто тебе это сказал? Я удивленно обернулся к тебе. - Так были? Ты говорил, Македония и Болгария, а... - А какая разница? Может, и были, - ты, все еще щурясь, внимательно, будто оценивающе меня разглядывал. Я едва не хлопнул себя по лбу. - Ал, не подумай ничего плохого! Это для меня ничего не значит... ты же знаешь мое отношение ко всяким теориям... такого плана... - А зачем тогда спрашиваешь? - твой тон все еще немного прохладен. - Ну так вот, мне снится цыганка, и она здорово смахивает на тебя, - выпалил я, через секунду сообразив, что только что озвучил одно из своих самых страшных опасений, превратившееся в свершившийся факт. Ты пару секунд удивленно смотрел в одну точку, потом неожиданно залился неприлично громким хохотом. - И что ж я там делал такого, что ты, как перепуганный сурикат, аж подскочил на кровати десять минут назад? Я какое-то время настороженно молчал, а ты все смеялся. Потом я деликатно заметил: - Вообще-то это не ты. Это просто женщина, немного (конечно, Эрни!) похожая на тебя, - в ответ меня одарили таким скептически-насмешливым выражением, что я едва не покраснел. - Что, бес в ребро, да? Она душила тебя? Чего ты так разволновался? - Да успокойся ты. Ничего она не делала... - Что, просто стояла? А ты напугался - о, Алекс-таки баба! - и подскочил! - Да хватит чушь пороть, - я нахмурился, а ты в ответ улыбнулся как-то тепло, - она мне покою не дает, Ал. То есть давала. (- О-о, давала?.. - Да иди ты!) Я ее уже год не видел, а теперь вот опять... - я беспомощно развел руками. - А она хоть красивая? - задумчиво спросил ты, потом снова засмеялся. - А, ну да, как я. Ну что ж, Эрни, сочувствую. Небритая, лохматая тетка - это достаточный повод для... - ты легко увернулся от подзатыльника. - Александер, кончайте дурачиться и пойдем спать уже. Мне до самого утра не удавалось уснуть, в голове то и дело прокручивался то наш диалог, то разнообразные версии происходящего и объяснения этому. К тому же, тебя вся эта история явно развеселила, что дало повод для многочисленных подколов в следующее утро. Вернее, едва ли не полдень, когда ты соизволил наконец проснуться. Потом ты успокоил нас обоих резонным предположением, что я в юности начитался Гюго.
Часть 3
Теперь мы с ней встречались примерно раз в неделю. Но изменилась сама фактура снов, так как я теперь обладал телом, был способен передвигаться, осознавал себя как действующее лицо и в какой-то мере отвечал за свои маневры. А она, будто бы найдя мое слабое место, делалась всё более похожей на тебя: позаимствовала повадки, жесты, мимику... с другой стороны, мне часто приходила в голову мысль, что ваша схожесть есть ни что иное как игра моего воображения - я не видел ее ни разу ближе расстояния промеж дуэлянтами и не смог бы детально описать. Все, что я имел - лишь интиуитивные порывы, ощущения, да и к тому же все время напоминал себе, что весь этот чудовищный бред есть ни что иное, как исключительно игра воображения. Но то, что доселе имело место только в воображении, стало внезапно выливаться в мир реальный и влиять на ход событий и в нем. Наверное, именно твоя заслуга в том, что мы так долго находимся рядом и не надоедаем друг другу. Ты в эмоциональном пласте подобен воде... хотя нет, я ошибаюсь. У воды не такая большая плотность. А ты, натыкаясь в своем потоке на что-то твердое (например, мой упертый характер), обволакиваешь и заполняешь все пространство собой: спорить невозможно, вырваться из этих вязких, успокаивающих объятий очень трудно, да и не хочется. Если бы в этом потоке взорвалась бомба, он бы лишь чуть поколебался и снова принял прежнюю форму, невозмутимо следуя дальше. Так вот, не будь у тебя столь гибкого характера, мы бы точно в момент рассорились. Я бессознательно начинал злиться на тебя каждый раз, стоило мысли зацепиться за странный образ, поселившийся в сердце. Сама ситуация выводила из себя - ну что за дело, полвека прожил адекватным человеком, и вдруг появляется неконтролируемая сила, способная взаимодействовать с эмоциональным и чувственным миром без ведома хозяина. Примерно такие же ощущения вызывает игра на сильно расстроенном инструменте: память пальцев не позволяет ошибиться, но звуки выходят странные и складываются в не менее дисгармоничную мелодию, отдаленно напоминающую оригинал. Мы знакомы действительно очень давно, читаем друг друга как открытые книги, но между нами всегда оставалсь дистанция: определенные вещи, которые один не мог бы позволить в отношении другого; взаимное уважение; главная связующая нить - работа, и посему ее легкий отпечаток на всех взаимных контактах. Коллега и друг. Не наоборот. Очень близкий друг, которому можно доверить жизнь, почти родственник. Но в первую очередь - коллега. Не знаю, кто был инициатором такого итога, может быть я не хотел давить, может быть, ты не хотел навязываться... но обоих это до сего момента устраивало. Разумом я понимал, что такие отношения для двух предельно самодостаточных персон - идеальны, наилучший вариант, но с недавних пор разум, как я уже говорил, решил меня подвести в некоторой сфере. Было очень сложно признаться себе в одном: она очень красива и торжественно ставит перед фактом странной, сумасшедшей и болезненной влюбленности в себя. Я то в ужасе смеялся над собой, то страстно желал что-нибудь сломать или разрушить... что, впрочем, внешне ничем, кроме раздражительности и выливания ее на тебя, не выражалось. И эта раздражительность была как раз одной из вещей, которую мы по отношению друг к другу не позволяли. После каждого подобного раза мне было очень стыдно, я становился молчалив и постоянно извинялся, а ты же - не обижался, не удивлялся, не парировал, но поглядывал с таким необычайным интересом (другой бы не заметил, но я слишком хорошо тебя знаю), что мне становилось как-то не по себе, и крутилась рядом навязчивая мысль, что ты знаешь что-то такое, о чем не осведомлен я. В один прекрасный день ты просто зажал меня в угол дивана и с серьезнейшим видом спросил, что со мной происходит. Я от внезапности порыва не знал, что же сказать и просто, глупо разинув рот, отвечал на твой пристальный взгляд, наверно, довольно забавным, растерянным выражением лица. - Хорошо. Я понимаю, что я не тот человек, которому ты бы стал изливать душу, но, мне кажется, я имею право постараться помочь, если с тобой что-то не так. А я вижу, что что-то происходит. Я закрыл рот, настороженно усмехнулся и пожал плечами, отводя глаза. Слишком уж было страшно, что в них сейчас мелькнет отблеск невидимого пламени. - Послушай, даже если это и не мое дело, надо как-то... возвращать тебя в рабочую норму. Ты не отзываешься на половину моих слов, все время рассеянно куда-то смотришь... и вообще, ты какой-то странный. Если плотный поток сжал конечности и шею - с места точно не сдвинуться. Я обреченно позволил своим глазам встретиться с твоими. И страх почему-то прошел. Я увидел перед собой просто две темно-карих радужных оболочки, спокойный, уверенный взгляд и лицо вымотанного за день немолодого мужчины. Внимание переключилось на легкую небритость и я неожиданно расхохотался, вспомнив твои слова о лохматой тетке, душащей меня во сне. Мне стало неожиданно весело, а образ-преследователь показался не более чем странным сном, далеким и очень размытым. - Эрни, ты меня пугаешь, - ты невольно улыбнулся. - Прости, прости, я, кажется, переутомился. Но на самом деле ты преувеличиваешь, - я попытался стать серьезным. - Ничего страшного со мной не происходит, просто привиделось... наверно, стоит начать принимать снотворное, возраст дает о себе знать. Ты фыркнул и отмахнулся. - Глупости, в твоем возрасте некоторые только жить начинают. Но, дорогой мой, мы к этому разговору еще вернемся. И мы действительно вернулись. Поводом, как это не смешно или грустно, послужил поломанный через день после нашего недоразговора синтезатор. Причем поломанный не так, как на концертах, что дело обычное, а просто напрочь убитый. Спасибо всему святому, что я успел хоть часть записей дублировать! Вот в чем беда новой техники: сдох-сгорел один проводочек - и ты лишаешься живых наработок, часов, дней, недель сна, а заодно и порядочного количества нервных клеток. Были треки - нет треков. Конечно, можно восстановить все по памяти, пальцы и голова все помнят, а если не вспомнят, то найдут, но здесь дело принципа, ибо обидно. Такое восстановление не будет похоже на бессмысленную работу писателя, страдающего о сожженной рукописи, но и легким не покажется. Как же все-таки замечательно, что у фортепиано нет памяти. Ну что ж, четыре утра и опустошенный грабительским набегом кофейный автомат, в результате чего мы имели почти полностью востановленную... хм. Треть. Еще неделька - и будет летать. Я слишком устал, но уснуть вряд ли смог бы, и приходилось продолжать, продолжать, продолжать, успокаивая себя тем, что освобождаю время в будущем. Ехать домой бессмысленно, да и не хочется, а на диване бессовестно развалился ты. Упрямый в своем решении сочувственно составить мне компанию (тебя не остановил даже аргумент необходимой мне тишины), толи спишь, толи наблюдаешь из под завесы распушенных в этот раз черных волос, закрывающей лицо. Я тяжело вздохнул, встал из-за стола и присел на корточки рядом с тобой, осторожно убирая волнистые прядки в сторону и пытаясь разгадать степень твоей сознательности в данный момент. - Ал, - шепотом позвал я, но на твоем лице это никак не отразилось. Тихое спокойное дыхание, ни тени дрожи на ресницах. Я в задумчивости провел рукой по твоим волосам, потом, словно не понимая что делаю и размышляя над только что проделанной работой, аккуратно погрузил пальцы в их густую черную теплоту. И как тебе только с ними не жарко? Где-то внутри зародилось ощущение, что я глажу дикого фавна, доверившегося человеку и готового даже уснуть рядом с ним. - Алекс, - я еще раз прошептал, на сей раз чуть громче. Ты только пробурчал что-то и отвернулся, словно подставляя шею и затылок под мои импровизированные ласки. Я улыбнулся по-хулигански и принялся тебя неторопливо почесывать, следя за реакцией и явно ожидая одобрения. Впрочем, долго ждать не пришлось: ты изогнулся так, чтобы мне было удобнее (гибкий-то какой!) и принялся... мурчать, что ли, иногда полусонно-полувесело бросая на меня хитрые взгляды. - Ты чеши, чеши, мне приятно. Побуду сегодня твоим личным звередоктором от нервов. - Говорят, кошки лечат... - Я не кот. Я тигр-р-р, - ты в шутку зарычал и попытался цапнуть меня за руку. - Пока ты спал, был похож на кобру. - Я на сцене на кобру похож. - Я по ощущениям. - Слушайте, герр Хорн, а вы еще с ног не валитесь? Мы тут вторые сутки сидим... я, вернее, валяюсь и комментирую, и в магазин хожу, и кормлю вас, и стираю, убираю... - Ну ты заврался, конечно! - я хмыкнул, все еще продолжая почесывать тебя практически за ухом. Ощущения были необычными, я ведь довольно редко к тебе прикасался, а уж к волосам - тем более. Что сказать - ты оказался неожиданно теплым и живым. - Детей выгуливаю, в школу вожу, пыль вытираю... видишь, какой я полезный? Но я не об этом, а о том, что ты бледный, что поганка с юбочкой и под глазами у тебя синяки несимпатичные. - Ну я же не замуж выхожу... - Замуж поздно, сдохнуть рано, - вынес ты вердикт, потом помахал рукой, - эй, не обращай внимания, это про меня, скорее. - То есть мне уже не рано. - Не цепляйся к словам. Лучше почеши. Эх, никто меня не чешет, а я, может, любви хочу, нежности, страсти!.. - О, как я страстно щас тебя... - Не-не-не, я как-нибудь сам, спасибо... Температура на градуснике настроения поднималась все выше и злоключение не казалось таким уж устрашающим. - Ну вот сам себя и чеши. - Нет! Стой! Куда пошел! - ты поразительно быстро вскочил и обхватил меня, уже вставшего на ноги, за талию, сваливая к себе на диван, и зажал в железных объятиях, самодовольно вскинув подбородок. - Если я кобра, то ты моя добыча, так что сиди и жди, пока я тебя буду проглатывать. Я окинул взглядом (насколько имел возможность в таком положении) всю твою не слишком впечатляющую габаритами фигурку и усмехнулся. - А я влезу? Да и вообще, душат обычно питоны, а не кобры. Кобры кусают. Вот это я зря сказал, но сообразил, только увидев недобрый блеск в твоих глазах, и в следующий момент почувствовал теплое дыхание у себя на шее. - И куда б тебя тут укусить, а? - и прежде моего возражения ты осторожно сжал зубами кожу на ней. Ощущения заставили меня содрогнуться и нервно сглотнуть. - Ой, Александер, а тебе не кажется, что это несколько... слишком интимно? - Ты первый начал, - ты невозмутимо вскинул брови, но, нахмурившись, заметил: - И вообще, может, мне любви не хватает... - Тебе-то? - я смерил тебя скептическим взором, затем вздохнул и неуверенно обнял, чуть похлопав по плечу. - Ну как, теперь хватает? Ты устроил голову у меня на плече и прикрыл глаза. - Может быть... почти. А теперь давай поспим. - А если кто-нибудь зайдет? - На рассвете? - Ну мало ли... - Скажешь, что у меня случилась истерика, а ты меня успокаивал. - Не смеши меня, у тебя не бывает истерик... - Еше как бывают! Показать? - Не надо, не надо, я верю!
Часть 4
Я снова видел ее. Не просто увидел, но почувствовал - так невозможно близко и невероятно горячо. Собственное тело будто было в моем распоряжении и одновременно жило своей жизнью, слушалось дикого голоса откуда-то из самых потяенных мыслей, которым ни один нормальный человек воли не даст. Кожа под моими ладонями казалась помесью воска и мягкого бархата, упругие кольца волос цеплялись за влажные губы... не было ничего, она просто танцевала вокруг, иногда касаясь или позволяя касаться себя, задевая юбками и кудрями, шепча что-то неразборчивое и беззвучно смеясь. Но и этого хватило для бешено стучащего сердца и сбившегося дыхания - толи эмоционального возбуждения, толи страха. Мучительное пробуждение в твоих объятиях дело усугубило, и я еще в полусне разрывался между желанием отдаться в ее власть или как можно быстрее оборвать эту порочную близость с бесстыжей, жестокой фурией. Я дернулся, распахнул глаза, втянул воздух и встретился с ней взглядом, что заставило меня вскочить и попятиться, в ужасе схватившись за голову. Медленное возвращение в реальность постепенно нарисовало тебя, испуганно замершего в позе, будто ты готов в любой момент сорваться ко мне. - Эрни, я тебя боюсь такого, - хрипло известил ты, не меняя положения и не обрывая зрительного контакта. Я все еще не мог отделаться от подлого ощущения вашей идентичности. - Что с тобой происходит?.. Я со стоном закрыл лицо руками и присел обратно на диван. - Я не знаю, Ал, не знаю... - Ты в порядке? - Физически, кажется, да. - А не физически? - ты пододвинулся ближе, отнимая мои ладони. - Я наблюдал за тобой последние минут пятнадцать. Тебя мучают кошмары, да? Эрни, расскажи, - ты заботливо коснулся моей щеки, побуждая повернуться к тебе. - Так станет легче. Обычно, если рассказать о своих страхах, они уходят. Становится легче... и даже если нет, тяжесть, разделенная на двоих - это половина тяжести. - Не могу, я не знаю, как... - Как можешь. Хаотично. Здесь главное не связный сюжет, а чтобы ты отпустил это. Я, наверное, выглядел довольно жалко. - Я рассказывал же уже, - признаться, озвучивать свои сны я боялся, полагая, что это может придать им еще больше реалистичности. Хотя куда уж больше. Хорошо хоть, что она меня не соблазняет уж слишком откровенно, а то бы ой как сейчас неудобно было... - Это было давно. Давай сначала. - Ал, не надо, прошу... - Пожалуйста. Это должно помочь. - Хорошо. Помнишь ее? - Кого? - Женщину... ты надо мной еще смеялся, когда я проснулся среди ночи. В гостинице. Это... все хуже и хуже... я раньше видел ее издалека, она скакала там, танцевала. На улице. Я как будто монах какой-то... вокруг куча народу, мне надо идти, а я не могу, только на нее смотрю и все. Потом все ближе, и ближе, и обстановка менялась... вот только что я даже мог до нее дотронуться. Мы где-то в помещении, там сырые стены из камня крупного. Неприятное место, факелы какие-то... и она, будто вихрь, вокруг... Ты слушал внимательно, не перебивая. - Я, представь, даже боюсь подумать, что будет дальше... - Я не очень понимаю, в чем именно проблема. Эта женщина... она, может быть, твоя муза? Хочет, чтобы ты творил... - А я что делаю?! - Может, она хочет чего-то особенного... - Алекс, она всего лишь плод моего воображения. - Не знаю, не знаю. А какая она? Опиши. - Какая... брюнетка, длинные волосы. Смуглая, небольшого роста. - Ты будто фоторобот делаешь. Какой ты ее чувсвтуешь? Она красива? Я помедлил несколько секунд, потом с чувством выдохнул: - Очень. - Тогда почему бы тебе не расслабиться и не получать удовольствие? Рядом с тобой красивая сексуальная женщина, чего еще желать... - Алекс! Я не могу!.. Ты удивленно уставился на меня. - А что тебя смущает? - Она... ты бы видел, - я не знал, как подступиться к болезненному пункту. - Алекс, она с каждым разом все больше похожа на тебя. Я не знаю, почему - то же лицо, те же повадки, все такое же... я даже уже сомневаюсь вовсе, что это женщина. Я опустил руки и уставился в пол, боковым зрением наблюдая, как ты молча отпустил меня и откинулся на спинку, прикрыв глаза и болезненно засмеявшись. Нервно теребя пальцами край водолазки. Я не понимал реакции и мне казалось, что не хотел понимать. Ты мог обидеться. Растеряться. Тебе могло бы стать просто противно... - Какая ирония, - в твоем голосе неожиданно прозвучало столько горечи, что мое сердце пропустило удар. - Алекс? - Эрни, это ведь все бессознательно, да? Ты не любишь меня, я надеюсь? - Конечно, нет! Что ты... я поэтому и... поэтому так веду себя. Ты мягко, но все так же горько улыбнулся. - Это очень хорошо. Мне было бы тебя очень жаль, если бы ты любил. - Почему? - вероятно, я не хотел знать причину. Но зачем-то спросил. - Не важно. Это... больно, думаю. - Да нет, - я вдруг совершенно успокоился. - Любить кого-то - это же здорово. Как вдохновение, знаешь. Всего-то посмотришь на человека... и хочется летать. - Да, из-за всего лишь ответного взгляда. Получаешь взгляд, а потом хочется все больше: улыбки, прикосновения, объятия, поцелуя, ночи, тела, души... наркотик своего рода. А получаешь вместо этого всего толику внимания, и понимаешь, что так и надо, потому что твоя любовь - это неправильно. И никому, кроме тебя... да и тебе тоже, она не нужна. И вот дальше начинается пытка. Потом все проходит и остается только дырка в душе, такая черная дырень, в которую сколько не лей тепла, доброты, радости - все равно ничем не заполнить. - Ал, ты чего? - признаться, я не ожидал от тебя таких речей. - Я?.. Да так, разфантазировался, не обращай внимания. - Тебе бы романы писать. Психологическо-метафизическо-реалистические. - Да уж, я б такого написал, что меня бы потомки-учащиеся возненавидели, - ты рассеянно развел руками. - Все это... неужели из своего опыта? Окинул меня ничего не выражающими глазами. И внезапно с теплотой улыбнулся. - Было дело. Но очень давно... так что не переживай за меня. Если захочешь, расскажу как-нибудь потом. Если пообещаешь не смеяться надо мной и не принимать это дело всерьез.
Часть 5
Прошло еще несколько лет. После того разговора с тобой она исчезла. Не приходила. Ни разу. Порой я ловил себя на том, что невольно любуюсь твоими губами или хочу коснуться волос... и ты с тех пор с удовольствием мне такую возможность предоставлял. Мне часто хотелось сказать тебе, что ты очень красив, особенно когда сценически подводишь глаза и распускаешь волосы. Ты в ответ только хмыкал и все равно на выступления делал из волос мочалку, но приезжал ко мне в гости теперь всегда со свободно лежащими на плечах волнами. Я действительно стал уделять тебе куда больше внимания, разглядывать тебя, замечать самые мелкие детали во внешнем виде, малейшие изменения в настроении. Может быть, я был ей благодарен. Я не скоро вспомнил о твоем смутном обещании, но в какой-то момент стало любопытно. Кто мог отказаться от такой драгоценности... особенно учитывая то, с какой неохотой он впускал людей в свою личную жизнь и личное пространство. Наверное, то был июнь, или июль... прохладное зеленое лето, дождливая столица, немного пьяные мы с тобой. Под сломанным зонтом на Кудаме - сидели на ступеньках и смеялись. - Ал, ты мне, помнишь ли, как-то в ночи про даму рассказывал... - Даму, - ты повторил это слово и хрюкнул от смеха. Я аккомпонировал мелким хихиканьем. - Ну там про любовь, помидоры... - Видел, что у меня в спальне висит? - Где в спальне... что висит.. не понял. - Ну такая картинка. Там... э-э... дама... - Не обращал внимания. - Обрати в следующий раз. Вот это она. - Она. Расскажи про нее. Даже через призму разделенных на двоих нескольких бутылок спиртного ты неожиданно сделался грустным. - Ты обещал не брать все это всерьез. А я сейчас немножечко (- О, да!) нетрезв, так что прошу прощения заранее, ежели утоплю тебя в словесном потоке. Ты предупрежден. - И вооружен. - Как Джеймс Бонд. - Да. Очень приятно. Хорн. Эрнст Хорн. Я действительно не думал, что ты можешь так неприлично ржать. Утирая слезы и оттышавшись, ты снова выпрямился и абсолютно трезвым и сосредоточенным взглядом воззрился на меня. Если бы я знал тебя не десятки лет, может быть и повелся бы. - Короче. Дама. Да, точно. Картина... ее мне один друг нарисовал, он художник-любитель, но работы у него замечательные. - А в жизни она... - Музыкант. Композитор. Пианист... хрен разберешь. Я удивленно поднял брови. Ты тряхнул зонтом. Нахмурился, будто что-то припоминая. И запел. - Weil sie einsam war und, so blond ihr Haar, und ihr mund so rot wie Wein... und wer von diesem Wein trank konnt' nie mehr gluecklich sein, - ты как-то весь сьежился. - Хотя вообще-то это был он, а не она, что я тебе мозги пудрю. Он... такой холодный, неприступный, ледяной... ну как еще можно романтично описать? Короче, веяло от него морозцем, а на лбу красовалась табличка "не подходи, хай волтедж". Он для меня был моей Альрауне. То есть не девушкой-потаскухой без сердца, как она, а снежной королевой из сказки... как-то так. Это в жизни. А когда садился за инструмент - Мадиель... Такой светлоглазый, как ангел... - А я думал, тебе просто роман понравился... На мой тихий неуместный вопрос ты только поджал губы. - Сначала это было прекрасно, я действительно чувствовал себя будто парящим, но прошло время и я стал осознавать, что это конец. Ничего не будет, да и быть не может. Можно пойти и застрелиться. Я люто ненавидил его жену. Ненавидел любого, кто мог к нему прикасаться, любого, кто получал хоть немного его внимания. Это было так больно, Эрни, ты и представить себе не можешь, что со мной тогда творилось, когда никто не видел. Я выл и лез на стены... так вот шли года, года, года... и постепенно все испарилось. То есть нет, конечно, это я себе вру. От той любви мало что осталась, ее заменила другая... знаешь, такая любовь к неисполнившейся мечте своей юности. Я же не старый еще, а мне иногда кажется, что жить уже совсем незачем. Я эту мечту-любовь как-то... берегу, что ли, иногда улыбаюсь так с сожалением над ее хладным трупиком. Но мы срослись с ней. Я его всегда буду любить, наверно, так тихо и молча. Прости, я, кажется, тебя загрузил маленько... Я безотрывно следил за проезжающими мимо машинами. В груди словно образовалась болезненная пустота. - Мне совсем не больно, Эрни, правда. Это в прошлом. Чувство осталось очень светлое... - Ал... а... - я сделал над собой усилие и задал вопрос. - Я его знаю? Ты грустно улыбнулся и кивнул. - И... кто? - А разве есть варианты? Я повернулся к тебе и неверяще заглянул в глубину темных глаз, в которых через мгновение блеснул задорный огонек, после чего на своих губах я почувствовал твои, горячие и мягкие. Всего на миг. Ты так же быстро отстранился и, смущенно посмеиваясь, быстро проговорил: - Это я так хулиганю, не обижайся, ладно? Больше не повторится.
Эпилог
И действительно не повторилось. Таков был наш первый, последний и единственный поцелуй... который и поцелуем-то назвать нельзя. Мне поначалу было неуютно рядом с тобой... чувство вины осталось отголоском до сих пор. Разрушило ли это знание нашу дружбу, скрепило ли? Мы заново привыкали друг к другу - другим, связанным общей маленькой тайной. И заново друг друга полюбили. Спокойной, прохладной, как весенний ветер, вселяющий надежду на скорое лето, любовью. Тот барьер, что я чувствовал все эти годы, исчез. Я мог сказать тебе все, что угодно, ты мог дотрагиваться до меня, как хотел. По моему совету ты все-таки записал кавер на свою любимую "Песню одинокой девушки". Твоя Альрауне... я действительно все это время был одинок. Один, как столб в снежном поле, и мне это не казалось чем-то неправильным, мне всегда хватало самого себя. Все, что я выливал наружу, я черпал из глубин самого себя. Только не учел, что в какой-то момент появился ты. Ты, который всегда был рядом, и когда во мне самом опустошались внутренние колодцы, ты наполнял их собой - незаметно, тихо, безвозмездно. Мы с тобой как Орхид и Преспа, два озера на юго-западе твоей родины. Вода из Преспы (тебя) уходит через карстовые туннели и выходит источниками, питающими ручьи, впадающие в Охрид (в меня). Потому что она на целых 150 метров выше.
Фандом: Skorbut Пейринг: Йорг Хёттнер/ Армин Кюстер, упоминается Даниель Гальда/ Армин Кюстер Жанр: POV Армина Кюстера Рейтинг: на этот раз почти одни разговоры Примечания: придумалось уже давно, но всё никак я не могла увидеть это в голове с детальками. И да, писать от лица герра Кюстера сию ситуацию весьма непросто. Я увидела так. Кто-то другой может увидеть всё совсем иначе. А как там было на самом деле хз +_+ Дисклеймер: ни на что не претендую, всё вымысел, хотя и реалистично вышло.
читать дальшеПосле неприятного инцидента с Робертом, я решил немного отпустить ситуацию. И постепенно Даниель от меня отдалился. А когда в Германию вернулся Йорг, они оба вплотную занялись работой над альбомом, съёмками клипа и прочей ерундой. Я постоянно был рядом, но они будто не замечали меня. Хотя, надо отдать должное выдержке характера Йорга – он ни разу даже не намекнул мне о том, что в курсе наших с Даниэлем отношений. Прошлых отношений. Звонил часто, но исключительно по рабочим вопросам. Ну конечно, я же записал к Firewall 2 ремикса и целый трэк. Я знал, что после выхода альбома и концерта в самом конце года станет легче. Надо просто подождать. И я ждал. Несколько раз ездил в Ульм и пытался отыскать Поллиха, но тот как сквозь землю провалился. Наверно, оно и к лучшему. Я совершенно запутался. Если несколько месяцев назад моей единственной целью был Даниель, то теперь я не был в этом уверен. Роберт не выходил у меня из головы. И я не мог понять, чего хочу больше – ударить его или поцеловать. Ещё сильнее запутаться и разозлиться меня заставило электронное письмо Йорга перед отъездом в Америку. Он хотел, чтобы мы встретились. Но не здесь, а в Лос-Анджелесе. Я не собирался в ближайшие месяцы покидать родную студию в Германии, но его предложение сильно меня зацепило. Сомнений не было, он хотел поговорить о Даниеле и о дальнейшей судьбе Skorbut. Но зачем ради этого тащить меня в штаты? Подальше от свидетелей? Поскольку Йорг точной даты нашей встречи не указал, я связался с ним по интернету. Мой старый друг отвечал на вопросы исправно, но как всегда коротко. И я чувствовал, что причиной односложных ответов была вовсе не занятость, а появившаяся между нами холодность. Позаботившись о билетах, и предупредив друзей о незапланированной командировке, я принял душ и поехал в студию. Проводить ночь перед вылетом дома совсем не хотелось. Впервые в жизни я нервничал перед встречей с Йоргом Хёттнером. Можно было, конечно, и отказаться от приглашения, так как почти десятичасовой перелёт через океан – это не очень весёлое занятие. Но ради Даниеля я готов был мчаться хоть на край света. Ночью я практически не спал, лишь под утро сумел сомкнуть глаза. И мне приснился кошмар – позвонил Даниель и сказал, что бросает всё и улетает в Америку к Йоргу. Навсегда.
Лос-Анджелес встретил меня дождливой и довольно ветряной погодой, которая, в принципе, не свойственна этому солнечному городу. Я решил сразу связаться с Йоргом и уточнить место встречи, чтобы распланировать своё кратковременное пребывание в Америке. Но он захотел увидеть меня сегодня же вечером в каком-то отеле, расположенном на окраине. На вопросы, почему именно там, а не на рабочем месте или попросту в баре, я получил довольно убедительный ответ «я так решил». Решил, так решил. Я пересёк Атлантический океан – несколько миль в такси по городу не станут для меня преградой. Но до отеля я добрался довольно поздно, так как днём мне позвонил участник моего проекта Diskarnate и попросил срочно к нему заехать. А отказать я не мог, так как на этих американских парней возлагал кое-какие надежды. Да и работать с ними мне было легко и интересно. Йорг Хёттнер меня не встретил, да и в номере никого не оказалось. Очень странно. Он не любил подобные шуточки. Я осторожно оглядел шикарные апартаменты, и встал перед приоткрытой дверью в ванную. Сомнений не было – мой коллега принимал душ. - Йорг! Я могу войти? – мы были, конечно, друзьями, но я не мог позволить себе без спроса вломиться к человеку в ванную. - Да, Армин. Не будь передо мной сейчас именно мой старый друг, которого я знаю ещё со времён журналистского прошлого, то я бы подумал, что этот лысый мужчина хочет меня соблазнить. А зачем ещё, скажите, просить войти мужика к себе в ванную комнату, когда ты абсолютно голый лежишь в огромной ванне? Да, я даже опешил немного от такого приветствия. Уж от кого, а от Йорга Хёттнера я подобного не ожидал. - Здравствуй, Армин. Прости, я немного занят, не думал, что ты приедешь так поздно. Проговорил совершенно спокойно, ни один мускул не дрогнул на его лице. Как и всегда, впрочем. - Пришлось заехать по работе к товарищу. Сам понимаешь, как это бывает. - Понимаю. - Но мы ведь не будем о работе говорить, верно? Может, мне присоединиться к тебе? Я слегка улыбнулся и присел на бортик ванны. - Кюстер, я не Даниель. Подожди меня в комнате. Я понимающе кивнул и вышел. Конечно, ты не Даниель. Ты – мой друг. И мой враг. Не представляю, зачем тебе понадобился этот спектакль с ванной. Ты прекрасно знал, что никогда не вызывал во мне физического влечения. Да и в то время, когда мы познакомились, нас обоих интересовали только синтезаторы и музыка. Я устроился на мягком диване и налил себе виски – не знаю почему, просто захотелось. Йорг не заставил себя долго ждать – вышел из ванной в светлых спортивных штанах и сел рядом. - Я смотрю, ты нервничаешь немного, - кажется, он впервые за последние полгода улыбнулся. - С чего мне вдруг нервничать? Я рад тебя видеть. - Отлично, тогда я перейду к делу. Ты спишь с Гальдой? Я не сдержал свои эмоции, и тоже растянул губы в улыбке. Зачем он спрашивает о том, что знает наверняка? Неужели интеллектуальная ловушка? Для меня? Ха. - Я не сплю с ним, я его трахаю. И уже давно. - Ненавижу твою грубость. При таком-то обаянии. - Выпьешь со мной? Я же обаятельный, чёрт возьми - Нет. - Ну как хочешь, - я, как ни в чём не бывало, пожал плечами и залпом допил остатки виски. Я ждал, ждал взрыва эмоций от этого холодного, как лёд человека. Лучше бы он набросился на меня и задушил, ударил со всей силы по лицу. Да что угодно, только не молчание и равнодушие, которые вызывали во мне чувство вины. - Я хотел тебе сказать, что Skorbut теперь и твоя группа. На какое-то время. Я не смогу приезжать на концерты в Германию, а ты с лёгкостью заменишь меня. Ведь так? – наконец, посмотрел прямо в глаза. - Так. - Я рад, что могу на тебя рассчитывать. Что могу оставить на тебя Skorbut… и Даниеля, - всё-таки выдал себя. - Мы же друзья, Йорг. - Да, и только потому, что мы друзья, я до сих пор не врезал тебе по морде. Ты любишь его? – а вот и взрыв. Вскочил, схватил меня за грудки своими металлическими пальцами мёртвой хваткой. Я не пошевелился. Я чувствовал, сколько ненависти и злобы накопилось в этом почти механическом человеке. - Да, - я смотрел прямо ему в глаза – он мне не поверил. - А Поллих? - Что? Я попытался искренне показать удивление, хотя никогда не отличался хорошими актёрскими способностями. Однако, Йорг всё-таки меня отпустил и отошёл на безопасное расстояние – бить точно не будет. - Я немного в курсе ваших отношений с Робертом. Дело твоё, конечно, Армин, но Даниель этого не заслужил. - Ты прав, это не твоё дело. И давай не будем больше упоминать бывшего участника Skorbut. Меньше всего мне хотелось обсуждать с Йоргом свои отношения с Робом. Да и не было никаких отношений. Так, потрахались пару раз. Хотя, он определённо меня зацепил. И если бы не его последняя выходка, я бы не прекратил наши встречи. - Ладно, Поллих и мне когда-то мешал. Но, по сути, он не способен разлучить вас с Гальдой. Теперь даже я не в силах этого сделать. Я останусь в Америке. А ты, Армин, заменишь меня в Skorbut. Станешь полноправным участником группы. - Я не глупец, Йорг. Я давно всё это предвидел. Но ты знаешь, что я прилетел в эту чёртову Америку не за этой прекрасной новостью. Мне нужен ответ на один единственный вопрос … - Можешь ничего не говорить, я знаю, что тебя волнует Даниель. Но я ничего не решаю. Раньше нас объединял Skorbut, теперь – он объединяет вас. Считай, что я передаю тебе вокалиста из рук в руки, как ценный приз. Но на самом деле Даниель сделал главный выбор. - И каков его выбор? Я снова занервничал. Ненавижу ощущение беспомощности. А рядом с уверенным в себе и спокойным Йоргом я чувствовал себя именно так. - Он решил остаться в проекте. Я тоже, кстати, планирую продолжить написание трэков. Кажется, я начал понимать, наконец, куда он клонил. Ох уж этот практичный механизм - Йорг Хёттнер. Не хочет расставаться со своим детищем. Уж мне-то мог бы и не объяснять, я прекрасно знаю, что такое работать над несколькими проектами практически одновременно, но с трепетом относиться только к одному из них. Нет проблем, друг. Мы какое-то время ещё проговорили о рабочих моментах, оставив животрепещущую тему в покое. Попрощались довольно лаконично, почти без эмоций. Теперь каждый знал своё место и то, что ему принадлежит. Мне достался Даниель. И мне было необходимо с ним встретиться. Немедленно.
Даниель стоял ко мне спиной и вертел в руках билет на самолёт, который я только что бросил перед ним на стол. Минуту назад мы вели себя, как дикие звери – кричали, рычали, чуть не подрались даже. Он обвинял меня в измене, в предательстве, и даже в том, что Йорг решил бросить его. Да, я всё рассказал ему о поездке, но он ответил, что я всё специально выдумываю, что бы настроить его против Хёттнера. Тогда мне пришлось предъявить доказательства – билет с написанным моей рукой адресом отеля Йорга. Я был уверен, что Даниелю этот адрес был хорошо знаком. Он резко швырнул ничтожную бумажку в сторону и обернулся – взгляд, как у брошенной преданной собаки. Мне стало его жаль, и я сделал шаг ему навстречу. - Дани Он вдруг сорвался с места и набросился на меня. Нет, не ударил, а с силой впился в мои губы своими. Я вцепился в его плечи, стараясь немного отстранить его от себя, так как он буквально сбил меня с ног и повалил на диван, одиноко стоявший у стенки в студии. Много раз я целовал его на этом диване, но никогда Даниель не был так искренен и так напорист. Я ожидал от него какой угодно реакции, но только не такой. Поведение почти подростковое – я твой, только не бросай меня. Не оставляй меня одного, как это сделал Йорг. Не бойся, Дани. Я с тобой. И у нас впереди ещё много всего – новые проекты, выступления, а так же объятия. Такие же крепкие, как и сейчас.
@настроение:
знаю, что никому не надо..эх...но до логического конца надо было довести
"Я был мальчиком с шилом в заднице, но потом встретил Марка и он сменил шило на мыло". (с)
Фандом: Wolfsheim Пейринг: канон Маркус/Петер Рейтинг: R, вероятно Жанр: картинка (2шт.) Примечания: по вольфсхаймам вроде бы еще ничего не было...) Первая картинка навеяна композицией "Dream Of You". Предупреждение: файлы относительно большие, потому в превью. Дисклеймер: всего лишь фанарт.
Ты бросил меня одного. Лишил меня себя. Закрыл передо мной дверь. Сколько бы я ни стучал, как бы громко ни звал тебя, ты не слышал. Я всегда верил только тебе, надеялся на тебя, был с тобой. Теперь я совсем один. Без тебя. Кажется, что во мне зияет огромная дыра. Без тебя я жалкий, слабый и трусливый. Отчаянно пытаюсь заполнить пустоту, которую раньше занимал ты. Ты был моей частью. Большей и лучшей частью. Я должен хоть что-то делать. Пытаться карабкаться. Но у меня ничего не получается. Без тебя. Я чувствую себя одним из сиамских близнецов, отрезанным, выброшенным. За двадцать с лишним лет мы успели врасти друг в друга, переплестись и запутаться. Сейчас тебя окружают родные и близкие. Но ты никого не узнаёшь. Ты просто улыбаешься всем своей ласковой солнечной улыбкой. Всем без разбора. Так не должно быть. Так ты должен улыбаться только мне. Никому больше. Интересно, а меня ты узнаешь? Не хочу проверять. Боюсь.
***
Дребезжание телефона разбудило меня ранним утром. Жмурясь от яркого солнца, настырно лезущего в окна, я встал с постели. «Алло», - уныло буркнул я в трубку. Звонили из лечебницы, где ты находился уже больше месяца. Вежливый женский голос объяснил мне, что нужно приехать, что ты всё время твердил моё имя, звал меня. Сглотнув колючий, как горстка битого стекла, ком в горле, я сказал, что приеду. Обязательно. Сегодня. За целый месяц без тебя я почти превратился в угрюмого и ленивого алкоголика, заросшего щетиной и омерзительной слабостью. Как бронёй, как второй кожей. Таким я тебе показаться не мог. Так что полдня ушло на то, чтобы привести себя в порядок. Для тебя. Всю дорогу до лечебницы я ужасно нервничал. Каким ты стал? Я не хотел знать. Не хотел видеть трясущегося душевнобольного, намазывающего кашу на подбородок. В комнате для свиданий с больными было очень чисто и светло. Тихо. Молоденькая симпатичная медсестра привела тебя за руку. Ты улыбался тепло и открыто, как раньше. Я еле сдержал себя, чтобы не вскочить со стула и не наброситься на тебя с объятиями. Девушка усадила тебя на стул напротив меня. Погладила тебя успокаивающе по светлым лёгким волосам: «Это Алекс, которого ты звал. Посиди пока с ним, хорошо?». Мне стало больно, где-то очень глубоко. Захотелось оттолкнуть её, бережно обнять твою голову, прижать к своей груди и гладить, гладить. Защитить тебя от всего и от всех. Медсестра ушла. Ты смотрел ей вслед так отчаянно, будто тебя оставили в одной камере с маньяком убийцей. «Эрни», - позвал я таким голосом будто, болен я, а не ты. Ты исступленно уставился в светло-коричневый линолеум на полу. Не смотрел на меня. Твоя улыбка сменилась гримасой страха и обреченности. Моё сердце сильно билось, часто и громко. В моей груди, в моей голове. Казалось, что удары разносились глухим эхом по всему телу. «Эрни, - повторил я, - Эрни, посмотри на меня». Очень осторожно коснулся твоего виска, одними кончиками пальцев. Ты поднял на меня испуганные прозрачные глаза. «Это я Алекс. Ты узнаёшь меня?». Твои брови страдальчески приподнялись, губы задрожали. Ты выглядел таким несчастным. Я не мог смотреть. Но я должен был. Я привстал и протянул к тебе немного дрожащие от волнения руки. Обнял тебя и прижался своим лбом к твоему. Ты недоверчиво обвил мои плечи тёплыми руками. Лёгкое дыхание защекотало мои губы. «Алекс», - снова и снова шептал ты. Как я был мучительно счастлив. Потом ты долго рассказывал мне, заговорчески приглушая голос, о своей новой музыке. О том, как она рождается у тебя в голове и звучит. Но никто её не слышит. Ты очень надеялся, что я услышу. Я сказал, что слышу эту музыку, и она прекрасна.
Заказчик: йа Фандом: Deine Lakaien Пэйринг: Эрнст Хорн/Александр Вельянов/Пианина Рейтинг: G Фраза: «Какой же я царь без пианины?»
Длинный туннель коридора. Тихо и светло, как в операционной. Тишина давит. Слышно как кровь пульсирует в висках. Стены чистые и гладкие, бледно-желтые. Желтый должен успокаивать. Номера палат как обратный отсчёт. Посетитель нервничает, сжимая холодными влажными пальцами края рукавов. Вот дверь с нужным номером. Будто падает перед глазами. Падает гильотиной, отсекающей одну реальность от другой. Яркий белёсый свет режет глаза. На кровати, ссутулившись, сидит человек. Его волосы, кожа и одежда того же цвета, что и стены. Длинные пальцы нервно выстукивают какой-то замысловатый ритм на коленях, будто бегают по клавишам. Серо-зелёные глаза неподвижны. Взгляд в никуда. «Эрни», - гость осторожно касается его щеки. Человек вскакивает с кровати и намертво вцепляется в плечи пришедшего. Он кричит срывающимся страдальческим голосом: «Где моя пианина, сволочи?! Какой же я царь без пианины?!». Медперсонал здесь уже через несколько секунд.
Фандом: Зеленцорн Пейринг: Тони/ Лотар, пов Лотара Рейтинг: G Заявка : "Согрей меня" от der Walzer
Уехали, оставили меня одного. Что ж, зато появилась возможность пригласить Тони в гости на кружечку пива с пиццей. Дозвонился почти сразу, и Тони ответил очень бодро и весело. Наверно, кто-то поднял ему настроение. Но на своё предложение я получил отказ, хоть и весьма вежливый. «Прости, Лотар. Я сегодня никак не могу. Давай завтра» Завтра – ненавижу, когда меня кормят этими «завтраками». Кстати, пришло время наведаться на кухню. На огромной цветной коробке из-под пиццы мне бросилась в глаза крупная красная надпись «Согрей меня». Да, дорогая, сию минуту! После неудачи с Тони я решил позвонить Йенсу. Ответ был известен мне заранее, потому, услышав второй отказ за вечер, я даже не расстроился. Вытащил замороженную пиццу и резко швырнул её в микроволновку. Я знал, что Тони и Йенс в данный момент согревали друг друга в крепких мужских объятиях. Нет, злости уже не было. Просто аппетит пропал.
Заказчик: Ди Фандом: Зелень Пэйринг: Йенс/Тони Рейтинг: ПГ Жанр: драббл... типо Коммент: не хотела выкладывать. а потом передумала В-)
- Слуш, Тонь… мы же снова в эту Рашу, да? – спросил Йенс, чуть прищурившись после очередного глотка водки. - Ну да. Весной. – Тони сидел, элегантно закинув ногу на ногу, и разглядывал пивную пену на дне кружки. Тишина, прерываемая лишь стуком капель из неплотно закрытого крана. - Тони, но они же там все гомики! – вдруг по-детски возмущенно вскрикнул Йенс. - Ну почему же все… - меланхолично возразил Тони. - То этот их слэш, теперь шестичлены… Голуби, бля. Извращенцы хреновы! И еще про немцев сказки рассказывают, гады! Хорошо, что я тогда не поехал… Я бы того, не дал бы себе на пузе всякую хрень писать! - Нуууу… Голуби – это не так плохо. А дал бы – не дал – тебя бы никто и не спрашивал. Взяли бы сами и все. Глаз Йенса нервно дернулся. Вокалист залпом допил водку уже из горлышка бутылки и шмякнул пустую тару о стол. - Ага, как же! Попрбы… поробува… попробовали бы они меня хоть пальцем тронуть! Я бы… их… я бы им… Т…тони?! – недоуменно выпучил покрасневшие глаза Герр Клеменс, глядя, как согруппник наклоняется к уже расстегнутой ширинке. - Чего? - Ой… аааааах…бляяя….аааааах… - Нравится? - Ттттони… Ссука, ты чего… с моим членом… делаешь?.. Ааааааааа… оооооооааааааа… Отстааааааань… нет… продолжай! - Ффф Лоссии тепя тофе так наущат, – промурлыкал Тони с набитым ртом. - Стра… ооох… странная странааах… эта твоя… Россия…
Фандом: Зелень Пэйринг: Лотар/Тони Рейтинг: Дж Жанр: стеб типа Примечание: писалось на заявку Child_of_doubtФандом Зеленцорн, пейринг на усмотрение автора, "Винил это еще не все..." Ток эта... оно теперь совсем в рамки драббл-моба не влезет Х(
читать дальше - Тони, я влюбился! – сказал Лотар, расслабленно откинувшись на подушку. – Ты не представляешь, какая она красивая! - И кто она? – прохладно осведомился Тони. - Я увидел ее сегодня у магазина на углу. Ты не представляешь… У нее такиииие формы… Я таких никогда не видел! Вернее, видел, но без винила… А с винилом это просто нечто! Эээх. Я хочу ее купить… - Проститутка что ли? – Тони вскинул бровь. - Да нет же! Феррари с виниловым салоном! - Ну, друг, на эту «девочку» тебе денег не хватит, - фыркнул Тони, вставая с кровати. - А я дурак что ли? Не понимаю? Кредит возьму, – Лотар повернулся на бок и наблюдал, как второй вокалист Зеленцорн натягивает плотно сидящие джинсы. - И как отдавать будешь? Натурой? – Тони засмеялся. - Да иди ты… я все равно куплю! - Спорим, не купишь? - Спорим! Завтра же куплю! - Да ладно тебе, завтра же! Если до тура по России не купишь, отдашься Йенсу! - А если куплю, ты в России на сцену без брюк виниловых выйдешь! – выпалил Лотар, но тут же спохватился: - В смысле, вообще в одних трусах! Без любых брюк!
***
- Купил! - Чего купил? – Йенс лениво повел бровью. - Феррари! Тони поперхнулся пивом. Лотар же полез в бумажный пакет, который был у него в руках, и извлек небольшую желтенькую машинку с эмблемкой Феррари. - Ээээ нет! Так не пойдет, - покачал головой Тони, мигом расслабившись. – Это не настоящая Феррари! - Настоящая-настоящая! Вон даже эмблема… Тони выхватил ее из рук Лотара и принялся разглядывать. Очень хорошая маленькая копия. Явно коллекционная. Сухой ком встал в горле грека. Вылазить на сцену в одних трусах как-то не очень хотелось. Да еще и в России… с такой-то публикой буйной. Но вдруг его осенило: - А винил? - Какой нахер винил??? – возмутился Лотар. - Салон же виниловый должен был быть! - Ааааэээ… Винил – это же не все… Это не главное… Мы же на Феррари спорили…- начал было он оправдываться, но затем сердито махнул рукой. - Да иди ты! - Сам иди! – Тони ехидно ухмылялся. - Будет тебе… винил! – рыкнул Лотар и хлопнул дверью кухни. - Ээээ… - Йенс помотал головой, будто отгоняя какое-то видение. – Че за?.. - Да так… Лотар проиграл просто, вот и злится, - ответил Тони фирменной загадочной улыбочкой.
***
- Народ, кто-нибудь видел мои брюки? Черт… Томен, отстань! – Тони носился по гримерке в шипастом ошейнике и белых плавках и заглядывал в каждый уголок. - Тони, но уже пять минут как мы должны быть на сцене! – возмутился барабанщик. – Лотар уже не знает, чем их там развлекать. - Тони… - Кай наклонился и поднял с пола какой-то пестрый бумажный пакет, из которого выглядывал кусочек лакированной ткани. - Наконец-то! Спаси… Тони дернул за торчащую ткань и замолчал на полуслове, глядя на изрезанный лоскуток в своей руке. А потом перевел глаза на выпавшую из ткани машинку. Он наклонился, поднял игрушку и присмотрелся. Там, в салоне, поблескивали неаккуратно приклеенные к сидениям прямоугольнички винила. - Сссукаааа… Лотаааааррррр… - зарычал Тони и ринулся прямо на сцену. - О! А вот и Тоооони! Грек замер и растерянно уставился на недоумевающих разодетых людей внизу. Секунда – и зал взорвался дружным одобрительным хохотом и аплодисментами.
***
- Gib mir deine Quall… tue es noch ein mal… - пел Тони, зажмурившись и покраснев от смущения и злости. Лотар подошел к нему сзади и мельком шлепнул по обнаженному бедру, а потом шепнул на ухо: - Видишь, тебя и таким любят! Я же говорил, винил – это еще не все!
1. Заказчик: Achenne . Заявка: Фэндом: Deine Lakaien, пейринг классический))) фраза "yes I'm in love, in love again" (можно перевести на русский, просто это цитата из песни) 2. Фандом: Deine Lakaien 3. Пейринг: Хорн/Вельянов 4. Рейтинг: G 5. Жанр: зарисовка 6. Комментарий: Для феста «100 слов для сугреву».
читать дальшеЭрнст переминался с ноги на ногу, нервно поглядывая на часы. Алекс как всегда опаздывал. Через некоторое время стало ясно, что не как всегда, а гораздо больше. Уже полтора часа он ждал Вельянова на остановке, провожая взглядом автобусы. На звонки тот не отвечал. Оставалось только набраться терпения. Черт, Алекс у меня не вагон времени! Предательски в голову стали проникать беспокойные мысли. Одна другой хуже. Холодные пальцы быстро набрали заученный наизусть набор цифр. Длинные протяжные гудки неприятно царапали слух. «Да? – знакомый до боли голос – Я уже подъезжаю!». Бодро выскочив из автобуса, Алекс крепко обнял товарища. - Что это за выходки, Ксандер? – с напускной строгостью спросил Эрнст - Да, я влюблён, снова влюблён! - И кто он? - Ты…
Фандом – ДЛ Пейринг – Александр/ Эрнст Хорн Рейтинг – R Жанр – СТЁБ Коммент - Названия нет, но можно обозвать "Любовь под крышей" Предупреждение– это полный ООС, розЁвые сопли и ужоснах. Все стилистические ошибки сделаны специально. Писалось, собственно, ради стёба.
читать дальшеЗа окном наступил бархатный вечер. Александр сидел на подоконнике у открытого окна и с лёгкой грустью на лице разглядывал зажигающиеся и внезапно потухающие огни в доме напротив. Его черные блестящие волосы нещадно трепал теплый ветерок, и Александр иногда изящно убирал мешавшие его занятию пряди с лица. Его длинные тонкие пальцы осторожно обнимали хрустальное тело бокала, из которого он, опять же изредка, пил живительную влагу в виде красного вина. Почему именно его? Да потому что так красивее и трагичнее. Внезапно раздался звонок в дверь, заставивший Александра обернуться и бросить взгляд своих прекрасных, чёрных и блестящих, как маслины, глаз на входную дверь розового цвета. Александр осторожно поставил бокал на подоконник и направился открывать дверь пришедшему незваному гостю. В голове только мелькнула мысль «А почему дверь-то розового цвета?» На пороге стоял Эрнст Хорн. - Здравствуй, Эрни. Проходи. - Александр, это тебе. Скромный подарок от меня. Эрнст слегка смутился и протянул Александру ярко-голубой свёрток. - Мне? – густая бровь Александра удивлённо изогнулась. Он быстро развернул свёрток – внутри оказалась небольшая коробка, а в ней сидел совсем крохотный котёнок с огромным розовым бантом на шее. Котёнок тихо мяукнул. Александр прижал котёнка к груди и с радостными воплями запрыгал по комнате, совершенно забыв о своём образе трагичного страдальца, только что размышлявшего о вечном на подоконнике. Потом их глаза встретились – Эрнста и Александра. Казалось, что они могут целую вечность смотреть друг другу в глаза, постепенно растворяясь во взглядах. - Слушай, а почему котёнок? – настроение Александра с восторженно-няшного вдруг сменилось на вопросительно-удивлённое. - А не знаю. С той секунды, как я оказался в теле этого ушастого хрупкого создания, я совершаю какие-то странные поступки. И самое ужасное, совершенно не думаю о музыке. Сейчас вот он заставил меня купить тебе котёнка и прийти сюда. - Хм…я тоже веду себя довольно странно. И это тело. Посмотри. Алекс и Эрнст встали напротив огромного зеркала. - Это хрупкое непропорциональное тело с длинными ногами, эти уши и хвост. Я вообще не понимаю, на кого я похож. - Ты, Алекс, немного похож на кота. А я? Мне же даже возраст мой не дашь? Бесполое безвозрастное существо с ушами. - Не, пол у нас, кажется, всё-таки есть, так как я не чувствую наличия женских половых признаков. Оба звонко засмеялись. Вдоволь налюбовавшись на себя в зеркало, Александр и Эрнст переместились на диван. Здесь же стоял аккуратно накрытый журнальный столик с чашками и сладостями. Александр и Эрнст жадно проглотили по десятку пирожных с кремом. Котёнок тем временем удобно устроился на кресле и уснул. Про котёнка надо было вспомнить обязательно, так как обычно их дарят, а потом они куда-то бесследно пропадают. - Ээээ, у тебя крем на губах, - Эрнст неловко улыбнулся. Александр тут же облизал губы, заметив, что на бледных щеках товарища вспыхнул румянец. - И что теперь будем делать? - Я не знаю. Но у меня странное предчувствие, и оно начинает доставлять мне беспокойство, - Эрни скользнул взглядом по хрупкому изящному телу Александра. - О, понимаю, что ты имеешь в виду. Я почему-то тоже чувствую тесноту в джинсах, - Александр саркастично улыбнулся, приподняв бровь. - Алекс, но я не хочу. Это этот ушастый мальчик хочет секса. И вообще, с чего это вдруг? Я же просто пришёл тебя проведать. - Нууу…Наверно, у этих хвостатых долговязых парней так положено – раз пришёл и подарил подарок, то значит непременно хочешь секса. И к тому же, посмотри на меня. Я бледен, черноволос, худ, красив. В моем теле скрывается страстная натура. Неужели ты меня не хочешь? - Нет, Александр. В тебе сейчас говорит этот ушастый парень. Очнись, - Эрнст испуганно попятился назад, когда Александр приблизился к нему совсем близко. - Расслабься, - промурлыкал Александр, осторожно укладывая Эрнста на хрупкие, трогательно выпирающие лопатки. Острый розовый язычок тут же ловко проник Эрнсту в рот, а длинные белые пальцы принялись ласкать податливое, да-да, опять же белоснежное и удивительно гладкое, тело. Конечно, Эрнст тут же застонал и начал выгибаться. И не важно, что Александр всего лишь погладил впалый живот. В мгновение ока вся одежда оказалась на полу разбросанной по всей комнате. И теперь эти двое, брюнет и блондин, могли без каких-либо препятствий ласкать белые, почти прозрачные хрупкие тела друг друга. Волны наслаждений и блаженства уносили их из этого мира в сладкий, как кремовый торт, мир плотских фантазий. Конечно же, любрикант, лежавший неподалёку на тумбочке, очень сильно помог им в этом нелёгком занятии. Они не отрывались друг от друга ни на минуту, долго купались в липком и горячем фонтане любви и страсти. Что вы, эти ушастые же могут заниматься сексом бесконечно! Перебравшись из комнаты в ванную, они продолжили любить друг друга и там. И только глубокой ночью они смогли отлепиться друг от друга и, наконец, одеться. - Алекс… - Молчи, Эрни, молчи. Пойдём, я покажу тебе нечто удивительное. Александр взял Эрнста за руку, ну да после всего можно и за руки подержаться, и повёл по лестнице на верх. Ах, я не сказала. Ну да, Александр жил на последнем этаже, и у него прямо в комнате была лестница, ведущая на крышу. Новоиспечённые любовники удобно устроились на крыше под ночным звёздным небом, взялись за руки и стали ждать…когда же у них отвалятся ушки и хвостики. Аминь! НЯ!
пунктуация искажает духовность | Это вообще днище, хоть и потолок
1. Заказчик: Katarina Dix . Заявка: Фандом Сопор Айтернус, персонаж - Анне-Варни, рейтинг - G, фраза "А сейчас я спою" 2. Фандом: Sopor Aeternus 3. Пейринг: Анна-Варни 4. Рейтинг: G 5. Жанр: зарисовка, видимо. 6. Комментарий: Для феста «100 слов для сугреву», но слов получилось гораздо больше. Надеюсь, не сочтется совсем уж нарушением правил >_<
У него в кармане дешевые сигареты и ключи от недорогой тачки. «Фолькцваген-Гольф», цвет – серый металлик, что может быть незаметнее на берлинской улице? Разве среднего роста мужчина, единственная приметная деталь – прикрытая вязаной шапкой голова, но в середине декабря это так же необычно, как чтение газет поутру. Он оставляет машину и неторопливо идет по улице, жмурясь от неяркого зимнего солнца. У него чувствительные глаза. Тоже обыденно для города клерков и мониторов. В наушниках айпода играет Jason Mraz, “Only Human”. На углу курят несколько «груфти» - черные виниловые юбки, дикие прически, похожие на мелкие четки нити пирсинга в носу и «тоннели» в ушах. Песня как раз заканчивается, и мужчина слышит разговор. «Это не человек, вы ничего не понимаете!» - на выдохе произносит разрисованная а-ля Пьеро передвижных цирков, девушка. – «Не человек, иррациональное, непознаваемое создание!» «Ангел», вторит другая – она выбрита наголо, не считая длинной косички, вроде той, что носят китайцы, на затылке. – «Ангел или демон, темное божество». Он оглядывается на них, они не замечают его, продолжая обсуждать новый альбом гениальной группы Sopor Aeternus and the Ensemble of Shadows и загадочного Анну-Варни. До студии около сотни метров. У входа мужчина цепляет сухими пальцами сигарету и курит долго, задумчиво, по-птичьи смежив тонкие, почти лишенные ресниц, веки. - Добрый день, - кивает рабочим студии. Ему кивают в ответ, приветливо, но бегло. – Да-да, я помню. Ребята из «Apocalyptic Vision» ждут материал к среде. Мужчина понимает, что разговаривает сам с собой, его никто не слышит и не слушает. Он снова улыбается. Ему не привыкать. Так даже лучше. Аппаратура настроена, он готов. - Чашечку кофе, для начала… Хорошо. А сейчас я спою.